Четыре градуса тепла,
четыре градуса,
четыре градуса тепла,
живи и радуйся.
Что в лужах плавает вода
окурки, голуби,
что в юбке девушка вон та
под юбкой голая

Что в разнополой суете,
от воскресения к среде
поплыли улицы
в туфлях и розовом пальте
плывут две девушки вон те
от солнца щурятся.

Что было холодно вчера
но светом солнечным с утра
в квартирах пол залит
порозовели вечера
по клумбе розовый червяк
кайфует ползает

И независимо от карт
любая улица - Монмартр
погода - сауна
и жизнь опять бесценный дар
который каждый божий март
вдруг явлен заново.

Уходит лед, приходят корабли, приходит лед и корабли уходят,
иного не желая по природе, на более уютный край земли
И так круговорот вершится но, хоть кажется ты правильно бежишь и
лед тает... корабли идут на дно, не ожидая жизни после жизни

А ты себя вдруг ощущаешь сам, частичкой духа прячущейся в мясе,
которой виден каждый ход Творца, но смысл происходящего не ясен
И погрузившись чувством в моря зыбь, ты о,тступаешь к ненадежной тверди,
то видя рябь дождя, то снега сыпь, почти смирясь со смертью после смерти.

1.
Как все девушки ждешь ты романтики
в гости ждешь Монте-Кристо, графа
но в сегодняшнем графа графике
есть лишь время тебя оттрахать.

2.
Знаешь детка, любовь и голод,
вот что двигает нами всеми.
Скушай гамбургер,
выпей колы...
и прими в себя моё семя.

Рядом с тобой,
любовью своей последней
я закрываю любовей недлинный список.
Так живописец знающий, что ослепнет,
ночи не спит
над лучшим своим эскизом.

Только её видит в любом наброске,
смотрит подолгу
взглядом в неё врастая,
трогает кистью холст, словно тело розгой
и от ударов след до утра не тает...

Но наступает утро, бледнеет краска
и есть понимание,
и нет в понимании пользы,
что счастье всегда умещается в слово "кратко",
а жизнь умещается в прочее,
в "до и после".

Расчерчивает тьму наискосок, паденье влаги по диагонали
и время, прежде бывшее песок, становится течением в канале,
носящем имя съеденных грибов и гибели средь роскоши персидской,
опять играет нами в игры Бог и каждый ход бессмысленно-изыскан.

Струной дождя примотана к звезде, звенит в мозгу тихонько паранойя
и кажется вдруг - ты уже не здесь, а на страницах повести про Ноя
и нет нигде надежных берегов, кругом вода в сверкающей оправе
опять играет нами в игры Бог и всё равно куда рули направить.

Вот путник одинокий под зонтом, похожий на Утнапиштима сзади,
в разверзнувшейся хляби изчезает, в конце проспекта повернув за дом.
И нам исчезнуть суждено поди, не от руки Ахмеда - экстремиста,
- явилась жизнь когда-то из воды и под неё уйти опять стремится.

И словно намекая, мол пора, вдруг вздрагивает город полусонный,
и высятся горами Арарат соборов золоченые кессоны.
Тоскливо на мосту чугунным львам, над ними небо - мутная касторка
и утопает город, как Ливан, в библейском ливне древнего Востока...

В свое перемещая Эльдорадо, холодное, трехмерное, иное, с картины, где беспечный ты старатель, старательно октябрь тебя стирает, привычно разлагая на ионы. И ты, себя утратив в чреве парка, в сусали листьев и пунктирах капель, бредешь сией империей упадка, похожий то на Бога, то на панка, почти пропавший.

Золотоискатель.

Если что от меня и останется - не ищи.
Вечность не стоит минуты сна. Бесконечность - шага.
Помнишь белую голубятню? Вот от нее ключи.
Будет легко - танцуй.
Больно - плачь.
Тяжело - кричи.
Лихом не поминай. И вообще поминать не надо.

Если что обо мне и спросят - скажи, как есть:
Мол, отошел на минутку к колодцу. Сказал "не ждите".
Там он - махнешь рукою за дальний лес -
Вон до той радуги,
после - влево,
потом окрест
и до самой весны никуда не сворачивая идите.

Если кого и возьму с собой - то тебя.
В каждой строке, в каждой ноте отпетых с тобою песен.
Кстати, от голубятни слева не вырывай гвоздя
Просто - да мало ли -
Всяко бывает
Я приходя
Там оставляю ключи. Не вернусь - ну, другой повесит...


***
Помнить нельзя забыть и прошлое шлёт привет
Памяти облетевшей - осень, твоё жнивьё.
Смотрит в глаза навылет, словно тебя здесь нет,
Словно бы мимоходом, просто забрать своё,
Левое подреберье вскроет своим ключом -
Что ему до того сколько раз ты менял замки?

Схватишься за бок - пусто. Только твоё плечо
Ноет ночь напролёт и просит её руки.

***
Тонкий, нагой, продрогший, пожухлый янь.
Мёртвый, немой, отболевший, отпевший инь.
Пепел сгоревшей нежности по краям.
Пепел горящей осени изнутри.

Мёртвый, немой, отболевший, отпевший инь.
Тонкий, нагой, продрогший, пожухлый янь.
Где же ты ходишь, Боже мой, не покинь.

Господи, что ты делаешь, перестань...(с) arwenenok

День отстоял.
И вечер синий
нас забирает на поруки…
Нева скулит и пахнет псиной,
задрав к Луне мостов обрубки.

Нева скулит и дышит влажно
с тоскливым взглядом течной суки,
на Петропавловские пляжи
вползает.

Пробегают сутки…

И снова одиноких Мекка -
неоном ярким манит в бар вход.
А под зенитом стелла* Вега
прожгла небесный, черный бархат.

И ты идешь ночным проспектом,
опять с судьбой своей не в ногу.
Когда темно перед рассветом,
то что-то в этом есть от Бога…

И ты болтаешься на леске
непоминаемого всуе.
А наверху в дыре вселенской
опять галактики танцуют.

И предстают пред этой пляской
любовь - далекой, жизнь - короткой.
…И поманив продажной лаской,
твой город вновь, с ухмылкой блядской,
тебя зовет к своим порогам…


*Стелла (stella) - звезда (итал.)

Мама ушла, едва мне исполнилось пять. Брату было семь. Сложить пять и семь получится двенадцать – все одно чертовски мало, чтобы от кого-то уходила мама. Но она не была математиком, подобных счетов не вела. Видимо по этой причине и ушла.
С отцом у них всё что-то не ладилось, мама бегом убегала из дома - ночевать у подруг, родственниц, спала с другими мужчинами. Однажды взяла нас обоих и уехала к родителям – моему деду Феодосию с бабкой Розой Яновной, на море, в Сочи. Помню еще, я потерялся на Московском вокзале, пил сначала яблочный сок в буфете, потом вдруг обнаружил себя, одного, стоящего посреди залитого солнцем зала ожидания, услышал свой громкий рев. Я не понимал, что произошло, но чувствовал – случилось плохое. Вокруг всё были чужие люди – ни одного знакомого лица. Люди смотрели на меня с жалостью и безразличным сочувствием - так смотрят на уличного котенка, зная, что никогда не возьмут его к себе домой. И… вдруг появилось лицо мамы! Я мигом успокоился, забыл страх. Мир сделался родным и безопасным. Впереди ждал месяц отдыха, цветущий южный город, Черное море.
А потом мы вернулись в Ленинград. Она все время возвращалась к отцу. Ради нас? По другой причине? Кто знает…
Помню, отец с тяжелым лицом встречал нас троих на перроне. На нем была белоснежная нейлоновая рубашка, тщательно отутюженные брюки, вид у него был измученный и какой-то очень, очень усталый.
–«Зачем ты так, Наташа?» негромко спросил он, видимо не ожидая ответа. –«Ладно бы одна, зачем тащить с собой детей?!»…
Мы вернулись в июне 1971-го. А потом вдруг незаметно наступил июль, начало июля. Был обычный летний день, полный ребяческих игр, незаметно перешедший в вечер. Мы с братом легли спать, а когда проснулись, первое что я увидел - лицо отца.
–«Вот так дети» сказал он, -«Мамы с нами больше нет…» Лицо его осунувшееся, с провалившимися бесцветными глазами, еще более посерело. –«Нет больше вашей мамы» повторил он.
–«А где она, почему её нет? Когда она придет?» спросил я.
Отец молчал.
На столе стояла тарелка с ярко-бордовой клубникой.
–«Она просила клубники» сказал отец –«Всё повторяла, Слава, Славушка, хочу клубники…(отца звали Вячеслав) -Клубнику я нашел, но было уже поздно.» Отец опять замолчал, теперь надолго...
Я встал с кровати, попробовал клубнику – ягода уже начала размягчаться, пропадать, давать сок, так истекает соком ягода, сорванная с грядки несколько часов назад.
В памяти моей до сих пор стоит опустевший, растерянный взгляд отца, ставшая вдруг ненужной, такая пахучая, сладкая, роскошная клубника, июльское утро наполненное солнцем, яростный щебет птиц за окнами. Утро, в котором почему-то больше нет мамы.
В тот вечер они повздорили сильнее обычного. Что было причиной ссоры? Этого я уже никогда не узнаю, да теперь это и не важно. Более поздние рассказы родственников, соседей разнятся и похожи на правду лишь отчасти...
Помню как мама лежала дома, в гробу, в большой комнате на столе, а я играя, бегал из комнаты в комнату, не в силах осознать произошедшего, не желая этого осознавать. Да, если разобраться, кто, даже из взрослых, может по настоящему осознать что на самом деле значит смерть…
Помню еще, было очень много букетов, везде цветы, цветы, цветы. Они увядали, тяжело сладковато пахли. Не переношу с тех пор приторного запаха срезанных, начинающих увядать, цветов!

Ночью мама зашла на кухню, достала из буфета аптечную склянку с нашатырным спиртом, налила примерно треть стакана и выпила… –Химический ожог пищевода, слизистой желудка, общая интоксикация, нарушение дыхания, мозговой, сердечной деятельности... Врачи сделали все возможное - промывали обоженный изуродованный желудок, пытались проводить поддерживающую терапию. Все напрасно. Около 5-ти утра её не стало.

Ей было 33.